Семейная хроника Форсайтов
Семейная хроника Форсайтов
23
План
1. «Сага о Форсайтах» как отображение действительности
2. Семейная хроника Форсайтов
Литература
1. «Сага о Форсайтах» как отображение действительности
Первая мировая война и Октябрьская револю-ция были теми событиями, которые неизбежно должны были поставить перед гуманистическим сознанием Голсуорси мучительную проблему о путях политического, этического, морального раз-вития общества в послевоенные годы.
Писателя волнует необходимость осмыслить происходящее, стремление понять, куда идет все западное общество и, прежде всего, современная Англия, какова ее грядущая судьба.
Писатель-реалист очень точно выбирает как объект анализа и размышления историю семьи в ее зависимости от «движения» общественно-по-литической действительности. Вместе с тем, что характерно для критического реализма XX века, писателя неизбежно занимает и «судьба народ-ная», противопоставление и борьба двух миров. Такова основа, на которой возникает монумен-тальное здание эпической трилогии: «Саги о Форсайтах». Вместе с романом «Собственник», ставшим первым романом первой трилогии, они охватывают «естественную историю» английской буржуаз-ной семьи за 42 года, с 1886 по 1928-й, рассказы-вают о жизни трех поколений Форсайтов, при-чем эта история рассматривается с точки зрения кардинальнейшей проблемы века -- ожесточен-ной борьбы форсайтовской цивилизации, не же-лающей сдаваться и постепенно отступающей под натиском новых общественных веяний.
Перед читателем проходит пестрый, меняю-щийся фон общественных взаимоотношений, нравов, обычаев, морали, искусства, условно-стей, осмысленных в реалистической и критиче-ской традиции, ибо, по словам самого Голсуорси, писатель, наделенный «силой художественного выражения, не может не быть критиком действи-тельности».
Задавался ли Голсуорси целью создать эпичес-кое произведение, роман-эпопею, например по та-кому классическому образцу, как «Война и мир» Л. Толстого? Несомненно одно, что эпичность, или, как ее определял Голсуорси, «собирательный ме-тод», т. е. изображение «человеческих страстей, исторических событий, быта и общественной жиз-ни», -- неотъемлемое качество двух его трилогий. В «сценах частной жизни» перед нами возникают не только история семьи, но и какие-то основополага-ющие черты жизни общества и целого народа. В форсайтовском цикле ощущаются «необратимость движения действительной жизни» и неизбежность новизны, как постоянно звучащая где-то за кадром, то усиливающаяся, то отступающая грозная музыка перемен.
Вот почему в начало первой трилогии совер-шенно закономерно был положен «Собственник» с его предвосхищением грядущей гибели форсайтского «древа, пораженного молнией в самую сердцевину», а в следующих романах рамки соци-ального действия раздвигаются.
Правда, это не относится к «Интерлюдии», осу-ществляющей переход от «Собственника» к рома-ну «В петле» и напечатанной под названием «Последнее лето Форсайта» в сборнике «Пять рас-сказов» (1918). Жестокая непреклонность, горечь и гнев «Собственника» уступают место прямо про-тивоположной настроенности интерлюдии, с ее пронзительной печалью по уходящему миру люб-ви, солнца, красоты.
Надо отдать справедливость Голсуорси: даже если бы это были просто любовные романы, они заставили бы говорить об их авторе как о тонком психологе, в совершенстве овладевшем искусст-вом живописания самых нежных и сокровенных чувств человека. Здесь проявилось замечатель-ное умение писателя проникать в тончайшие из-гибы души. Горечь неутоленной прежней стра-сти, жгучее отчаяние отвергнутого первого чувства Голсуорси передает с мудрым всеведени-ем сердца, тактом, трогательным участием. Но это не только романы о победах и поражениях любви. Это именно тот показ частных событий, о котором писал еще Белинский, характеризуя социальный роман, где через частное «разоблачается изнанка... исторических фак-тов». «В петле» и «Сдается в наем» -- произведе-ния социальные, и действие, в них развивающее-ся, сопряжено с важными событиями эпохи. И если в них нет широкой панорамы обществен-но-политической жизни Англии 80--90-х годов («В петле»), исчерпывающей социально-полити-ческой характеристики послевоенной действи-тельности («Сдается в наем»), то это и не главное. Читатель, тем не менее, осведомлен о переменах, преобразивших за 20--30 лет лицо страны.
Голсуорси прежде всего интересно проследить изменение инстинкта собственности, -- ведь он «так же неразрывно связан с окружающей средой, как сорт картофеля с почвой». Да и мог ли он не подвергнуться изменениям, когда страна перешла «от самодовольного и сдержанного провинциализ-ма к еще более самодовольному, но значительно менее сдержанному империализму»?
Отношение писателя к прошлому, настояще-му и будущему яснее всего позволяет видеть многослойность его взглядов на действитель-ность. В отличие от художников-модернистов, которые вели и ведут своих героев из «никуда» в «ничто» (к ним относился и Хемингуэй 20-х го-дов), в произведениях которых время трагически неподвижно, а персонажи существуют в застыв-шем мире, где «никогда ничего не происходит», у Голсуорси время движется. Но -- и в «Саге» эта тенденция уже явственно дает себя знать -- пи-сатель (перефразируя известное положение Го-голя) старается все, что он считает лучшим, «перенести» из прошлого в будущее, как бы на-править развитие этого будущего в определен-ных, приемлемых для него рамках, и как ни парадоксально, «форсайтовского», хотя и очи-щенного от прежних заблуждений, прогресса.
И не случайно тема будущего входит в трило-гию с Джоном Форсайтом -- еще одной частицей «я» Голсуорси. Внук старого Джолиона испове-дует те же самые взгляды, что и писатель: «Всему виной, -- говорит он Флер, -- инстинкт собст-венности, который изобрел цепи. Последнее по-коление только и думало, что о собственности; вот почему разыгралась война».
2. Семейная хроника Форсайтов
«Последнее лето Форсайта» -- маленький ше-девр Голсуорси, здесь ощущение красоты приро-ды, мира, жизни удивительно нежно и психологически тонко слито с чувством последней любви старого, восьмидесятипятилетнего Джолиона Форсайта. Он болен и знает, что смерть уже на пороге, и от этого остро, как никогда в жизни, вос-принимает запахи и краски благоухающего лета. Любовь и красота слиты воедино, как в музыке. Эта музыка начинает звучать в последнее число мая, в шесть вечера, когда старый Джолион, сидя под дубом на лужайке в Робин-Хилле, наслаждает-ся созерцанием чудесного вечереющего дня. У ног его лежит старый пес Балтазар, на качелях внучки Холли -- забытая ею кукла, газон, начинающийся у дуба, круто сбегает к папоротникам, лугу, роще. Прекрасный вид, прекрасный дом. Его выстроил трагически погибший архитектор Филип Босини, возлюбленный бывшей жены Сомса Форсайта, племянника старого Джолиона, которого он всегда недолюбливал. Старый Джолион купил этот дом у Сомса для своего сына, молодого Джолиона, и его детей, своих внуков: Джун, бывшей когда-то неве-стой Босини, и маленьких Джолли и Холли, родив-шихся от связи молодого Джолиона с гувернанткой. Впрочем, теперь сын женат на быв-шей любовнице, и Джун вместе с отцом и мачехой уехали в Испанию.
Потом она уезжает, а он долго сидит в своем кресле и размышляет.
В тот вечер он прошел в свой кабинет и достал лист бумаги... Он оставит ей что-нибудь в заве-щании... Но сколько?
«Сколько?» Что ж, во всяком случае, достато-чно, чтоб не дать ей состариться раньше срока, чтобы как можно дольше уберечь ее лицо от мор-щин, а светлые волосы от губительной седины...
«Сколько?» В ней нет ни капли его крови. Вер-ность образу жизни, который он вел сорок лет... подсказала ему осторожную мысль: не его кровь, ни на что не имеет права. Так, значит, эта его за-тея -- роскошь! Баловство, потакание стариков-скому капризу, поступок слабоумного. Его будущее по праву принадлежит тем, в ком течет его кровь, в ком он будет жить после смерти... И вдруг ему показалось, что в кресле сидит Ирэн -- в сером платье, душистая, нежная, темноглазая, изящная, смотрит на него! Эх! Она и не думает о нем; только и думает, что о своем погибшем воз-любленном. Но она здесь, хочет она того или нет, и радует его своей красотой и грацией. Какое он, старик, имеет право навязывать ей свое общест-во, какое имеет право приглашать ее играть ему и позволять смотреть на себя -- и все даром? В этой жизни за удовольствия надо платить. «Сколько?» В конце концов, денег у него много, его сын и трое внуков не пострадают. Он заработал все сам, чуть не от первого пенни; может оставить их, ко-му хочет, может позволить себе это скромное удо-вольствие... Так я и сделаю, -- решил он. -- Пусть их думают, что хотят! Так и сделаю.
«Сколько? Десять тысяч, двадцать тысяч, сколько? Если бы только за эти деньги он мог ку-пить один год, один месяц молодости!..»
И старый Джолион пишет добавление к заве-щанию, по которому Ирэн должна получить пят-надцать тысяч фунтов: сумма говорит, что победило стремление к «золотой середине», «чувство меры», которое ему было свойственно всю жизнь. Не надо крайностей -- думает ста-рый Джолион, но надо быть верным самому себе, своей тяге и поклонению Красоте, надо не дать ей увянуть раньше срока, раз этот ее странный возлюбленный «позволил себе умереть», а ее ос-тавил маяться без средств к существованию.
Голсуорси не был бы реалистом, если бы не поведал нам о сомнениях и подозрениях, вспы-хивающих в сознании старика. Не корысть ли за-ставляет Ирэн терпеть его общество? «Нет, она не такая. Ей скорее даже недостает понимания своей выгоды», ведь она могла бы снова вернуть-ся к Сомсу и жить в комфорте и богатстве. Но -- нет, «никакого чувства собственности у бедняж-ки!» Да он и не скажет ей ничего о завещании, а будет наслаждаться солнечным светом, и цвета-ми, и ее обществом. Старого Джолиона пресле-дует ощущение конца, однако вместо того чтобы думать о своем «главном капитале», он позволяет волнениям, тоске, сладости и печали последней любви подтачивать его здоровье, он худеет, сла-беет, он растрачивает в поездках в Лондон, в опе-ру, куда приглашает Ирэн, последние силы. Так Форсайт впервые в жизни «ставит собственные желания выше собственного здоровья, а Красоту выше здравого смысла».
Однако, чем больше ему нравится общество Ирэн, тем более он сдержан и корректен -- «самый прозаический, добрый дядюшка. Да боль-шего он и не чувствовал -- ведь он как-никак был очень стар. А между тем, если она опаздывала, он не находил себе места. Если не приезжала, а это случилось два раза, глаза у него делались печаль-ными, как у старой собаки, и он лишался сна».
Он любил, и цветы пестрели ярче, запахи, и музыка, и солнечный свет ожили, не были только воспоминанием о том, что жизнь прекрасна.
«В восемьдесят пять лет мужчина не знает страсти, -- размышляет писатель, -- но красота, которая рождает страсть, действует по-прежне-му, пока смерть не сомкнет глаза, жаждущие смотреть на нее».
Голсуорси, конечно, вспоминал, создавая «Интерлюдию», отца и его нежное чувство к гу-вернантке внуков и оправдывал задним числом перед близкими «эту странную дружбу». Тревога старого Джолиона -- что делать, если у него «отнимут возможность видеть красоту», -- несо-мненно, была подмечена сыном у Джона Голсуорси III.
У старого Джолиона вскоре отнимет эту возмо-жность смерть. Умирает он незаметно для самого себя, впадая в сладкую дремоту. И вот уже не ше-велится от дыхания пушинка на седых усах, и пес Балтазар, взвизгнув, вскакивает на колени к ста-рику, севшему, чтобы умереть, в кресло под ду-бом, как в тот день, пять недель назад, когда началась его последняя любовь. И, быстро соско-чив, пес начинает протяжно выть. Старый Джолион умер, не успев увидеть воплощенную красоту, которая уже «бесшумно» шла к нему по траве.
«Интерлюдия» была встречена хором похвал. Ее высоко оценили Д. Конрад и Т. Гарди.
Ада Голсуорси получила очень приятное и ле-стное для самолюбия писателя письмо от жены Томаса Гарди, Флоренс. Гарди очень берег зре-ние, и жена, как правило, читала ему все новые книги. Флоренс Гарди свидетельствует: «Было радостью читать ему это произведение («Пять рассказов».). Сначала я прочла сама. А за-тем он заставил меня прочитать все новеллы вслух, очень тщательно и медленно, по той при-чине, что, как он сказал, «это -- Голсуорси».
Больше всего ему понравился рассказ «Цвет яблони», из-за свойственной ему поэтичности. Я же предпочитаю «Последнее лето» и новеллу «Стоик», из-за чудесных образов двух стариков. Джолион Форсайт -- самый прекрасный персо-наж этой книги, и теперь я могу читать «Собственника» без ужасного чувства отчаяния».
«Интерлюдия» явилась мостиком к новому по-вествованию о Форсайтах, и читатель вновь встречается с Сомсом и его двоюродным братом Джолионом Форсайтом, утратившим после смер-ти отца приставку «молодой».
«Идиллия» -- так сам Голсуорси назвал новел-лу -- была прелюдией к роману «В петле» (1920), общий тревожный тон которого звучал уже в эпиграфе из «Ромео и Джульетты»: И переходят два старинных рода Из старой распри в новую вражду.
Этот эпиграф обещал, однако, не только но-вый взрыв личных страстей, горя, страданий, в нем звучало предупреждение: вековые «распри» тоже забурлят в котле общества с удесятеренной силой.
... Прошло 12 лет после смерти Босини и ухода Ирэн из дома Сомса -- потому что она все-таки ушла в ту же ночь, когда молодой Джолион при-нес ей последний «сувенир» ее возлюбленного и Соме захлопнул перед Джолионом дверь своего дома. Деньги, оставленные Ирэн старым Джолио-ном, дали ей возможность безбедного существо-вания и некоторое сознание независимости. В эти же 12 лет Соме, единственный из всех Форсайтов, стал еще богаче. Возрастали не только его теку-щий счет в банке, но и слава коллекционера жи-вописи, которая, по ироническому замечанию автора, была основана не на пустой эстетической прихоти, а на способности угадывать рыночную будущность картины. Но Сомса все неотступнее преследует мысль о том, что нет у него наследни-ка, а следовательно, некому будет передать накоп-ленное и, значит, не для чего столь рьяно служить богу собственности. Соме решает жениться вто-рично, но для этого нужно получить развод. И он обращается к посредничеству двоюродного брата, «уже немолодого» Джолиона Форсайта, ставшего, по завещанию отца, попечителем Ирэн.
... Вернувшись тогда из путешествия по Испа-нии, Джолион нашел отца мертвым и маленькую Холли в слезах, напуганную смертью деда. Позна-комившись с завещанием, Джолион догадался о встрече, произошедшей в последние пять недель жизни отца. Теперь, уже овдовевший, часто сиживая под могучим дубом на месте, где умер ста-рик, известный художник Джолион Форсайт раздумывает о жизни и смерти, любуется старым деревом, которое видело, наверное, «всю исто-рию Англии» и все будет зеленеть, когда дом пе-рейдет к его сыну и внукам. Это живая традиция. Дом, построенный двенадцать лет назад Босини, прекрасен. «И Джолион, в котором чувство пре-красного уживалось с форсайтским инстинктом продолжения рода, проникался радостью и гордо-стью от сознания, что дом этот принадлежит ему».
Сюда, в Робин-Хилл, вместе с племянником Вэлом Дарти и приезжает Сомс. На узком диван-чике сидят два кузена, как можно дальше отодви-нувшись друг от друга, и пьют чай, поглощая при этом изрядное количество кекса, так как оба -- Форсайты и обладают хорошим аппетитом.
Джолион заводит разговор о том, что они уже не те, не так сильны, как «старики». Нет той уве-ренности в себе, и, наоборот, прибавилось само-сознания, а оно не позволяет «не видеть себя таким, каким видят тебя другие».
Сомс готов возражать. Он не согласен с Джолионом, он еще полон самообольщения и уверен, что так же прочно укреплен в жизни, как стар-шее поколение. Но жизнь у него теперь стала «унылая» и такая «странная».
После встречи с Сомсом Джолион проникает-ся к нему прежней и еще более острой неприязнью, он понимает, что снова предстоит борьба, «бульдог» Сомс не расстанется добровольно «с костью», а ведь Ирэн все еще его жена, хотя они так давно не живут вместе. Сомс «навещает про-шлое» -- приходит к Ирэн: для развода нужны улики. История с Босини уже стара, но, может быть, у Ирэн есть любовник, и новый адюльтер послужит поводом к разводу? У Ирэн любовника нет. Она живет одиноко, она все то же воплоще-ние недоступной красоты, и у Сомса опять возни-кает надежда: Ирэн должна вернуться к нему и дать ему сына, наследника состояния. Сопротив-ление Ирэн -- ей мысль о возобновлении неудач-ного брака кажется и отвратительной, и противоестественной -- только разжигает неугас-шую страсть Сомса. Начинается преследование той, кого он считает своей законной добычей.
На помощь Ирэн приходит Джолион Форсайт. Попечитель Ирэн -- ее единственный защитник и советчик. Постепенно его сочувствие и жалость сменяются преданной любовью. Ирэн и Джолион уезжают в Италию, давая Сомсу полную возмож-ность (как когда-то ее дали Джон и Ада Голсуорси майору Артуру Голсуорси) начать процесс. Сразу же после развода Сомс женится на молодой француженке Аннет, и у них рождается дочь Флер, а у Ирэн и Джолиона, которым теперь нич-то не мешает заключить новый, счастливый брак, -- сын Джон. Роман завершается глубоко символичной картиной похорон королевы Викто-рии, с которой уходит в прошлое целая эпоха.
Последний роман первого цикла эпопеи -- «Сдается в наем» (1921), его (вместе с «Собственником» и «В петле») Голсуорси реша-ет выпустить под общим названием «Сага о Форсайтах».
Роману «Сдается в наем» тоже предшествует интерлюдия -- «Пробуждение» -- о девятилетнем сыне Джолиона и Ирэн, Джоне, о возникающих в душе мальчика чувстве красоты и потребности бескорыстного служения прекрасному.
«Сдается в наем» -- прежде всего роман о мо-лодых, о любви Флер и Джона, об их разлуке, пре-допределенной неумирающим живучим прошлым, столь оскорбительным для Ирэн, что она не может согласиться на брак Флер и Джона, хотя те любят друг друга со всем пылом первой страсти. Конец их надеждам на брак кладет предсмертное пись-мо-исповедь Джолиона Форсайта, рассказываю-щее всю прежнюю историю Сомса, Ирэн и Босини. Флер выходит замуж за сына баронета, Майкла Монта, Джон уезжает в Америку, спасаясь от воспоминаний о несчастной любви.
Такова в общих чертах |
